Перевод Главы V («Остаток крепостного права, упразднённый в 1915 году, или кешкель») из монографии З. Эдили Саингило / под ред. А. Омарашвили. Тбилиси, 1997 г.

До 1915 года в Закатальском округе (Саингило) существовал особый вид отношений между ингилойцами и леками, называемый «кешкель», в силу которого ингилойцы находились в полном крепостном состоянии, а леки пребывали в барском благоденствии. Всё сельское население Саингило было разделено на два лагеря: с одной стороны были «крестьяне-помещики», с другой — «крепостные крестьяне». Первыми были преимущественно леки, вторыми же — главным образом ингилойцы, а также азербайджанские татары, или мугалы. «Крестьяне-помещики» жили в основном в больших сёлах Джарского и Белаканского районов: Тала, Джари, Белакани, Мухахи, Джинихи и Катехи. Я называю их «крестьянами-помещиками» потому, что леки, которые выступали настоящими помещиками в Саингило, не носили званий бека или хана — они были простыми крестьянами, и государственные и другие налоги платили так же, как остальные. Крепостные же крестьяне, на которых был возложен налог «кешкель» были обложены повинностями в пользу леков Кахского и Закатальского районов. Ингилойцы и татары проживали именно там. Сёл, плативших кешкель, в Кахи было двадцать, а в Закатале — двадцать четыре. Во всём Саингило насчитывалось 88 сёл, из них половина до 1915 года находилась под ярмом полного рабства.

Что из себя представляло это крепостное отношение и что платил крепостной-ингилоец своему господину-леку? Все те повинности и налоги, которые крепостной-ингилоец платил в пользу господина-лека, назывались кешкелем. Кешкель же заключался в следующем: сёла, платившие его, обязаны были отдавать установленное раз и навсегда количество ячменя, хлеба, проса, риса и шёлка какому-либо селу леков. Например, село ингилойцев Шотавари каждый год отдавало джарским лекам 45 тагаров пшеницы, 9 тагаров ячменя и кое-что другое. Эту подать уносили (привозили) сами шотаварские ингилойцы на своих арбах в Джари, а потом леки делили её между собой. В других же сёлах леки сами знали, кто был их крепостным и сколько кешкелей им причиталось, и сами взыскивали их. Например, ингилоец Сакнелашвили из Корагани обязан был отдать джинихскому леку Шабану Мамед-оглы три тагара хлеба и один тагар ячменя или риса. Этот налог был тяжелее и суровее того, что сушествовал в Картли-Кахети. Жестокость кешкеля состояла в том, что для него не имели значения ни урожайность, ни неурожай: если у ингилойца не «удавался» урожай, господину-леку всё равно должен был быть отдан полный оброк. Крестьянин должен был купить зерно где-то, хоть в дальних местах, и на своей же арбе отвезти его леку. Если же съестного доставить не удавалось, трое-четверо избранных людей должны были оценить стоимость кешкеля по рыночной цене урожая того года, и ингилойцу приходилось платить деньгами.

Кроме этой хлебной повинности, за каждый кешкель полагалось давать домотканый цветной (крашеный) хлопковый холст. Где-то этому помещику-леку давали один кусок, где-то — три, а в селах Алиабати и Тасмало — пять. Впоследствии, когда русские вошли в Саингило, взимание хлопкового холста леками упразднили и вместо него стали брать шёлк. Видимо, это произошло потому, что русские требовали подать натурой (шёлком) от господских леков. Помимо этого обязательства, крепостные ингилойцы выполняли для леков и другие мелкие повинности. Крепостные крестьяне на своих арбах должны были возить лекам достаточно дров, хвороста и древесного материала, если лек собирался строить дом или иное строение. Летом же всё семейство помещика-лека со скарбом перевозили на арбах на дачу (яйлаг), а осенью привозили обратно. Если помещик-лек брал жену или женил сына, ингилолоец был обязан преподнести господину хорошо откормленного барана и вместе с ним какой-либо иной подарок. Если же, наоборот, ингилоец женился или выдавал кого-то замуж, тогда тоже нужно было преподнести леку более ценный дар — лошадь, крупный рогатый скот или 30 рублей деньгами. Кроме того, если леку была нужна рабочая сила, он вызывал ингилойца на пахоту, сев и жатву. Вообще, лек мало занимался пашней и в этом отношении ингилойцев часто не беспокоил. Вот и вся та повинность, которую ингилоец платил в пользу господина-лека. Заметным отличием от нашего местного крепостничества составляло то обстоятельство, что земля — само имение, плоды которого лек получал в виде кешкеля, — ему не принадлежала, и продавать он её не мог. Если какой-либо крепостной крестьянин вымирал окончательно и никого не оставалось в семье, землю вымершей семьи присваивал сельский джамаат и передавал для обработки кому хотел-только с тем условием, чтобы новый владелец нёс кешкель вместо вымершей семьи. Правда, лек не мог продать землю или передать её другому, так как она не составляла его собственности, но продажу самого кешкеля (то есть права-обязанности) совершать мог. Ведь кешкель был податью, которую ингилоец платил в пользу лека, и вот эту подать-право лек и продавал. В период с 1830 по 1870 годы торговля кешкелем имела большое распространение. В 1870 году власть полностью запретила торговлю кешкелем. Как известно, в России и Грузии продажа крепостных имела широкое распространение. В Саингило такой купли-продажи не было и не могло быть. Ингилойцы были кормильцами леков, ибо к тем поступало всякое зерно и другая пища, — и разве такое пропитание отдал бы лек на продажу? Сами леки занимались хлебопашеством мало, в то же время пришедшим из Дагестана ордам и целым войскам требовалось содержание. Не зря пишет генерал Орбелиани в одном своём письме Паскевичу: «Отберём у леков ингилойцев, от которых им безвозмездно поступает продовольствие, и у них не будет возможности содержать вышедшие из Дагестана орды разбойников, и оставят они грабежи Грузии». Со времени вступления русских в Саингило таких случаев продажи было лишь два. Да и проданы были не ингилойцы, а мугалы — татары. Сами ингилойцы тоже говорили, что продаже ингилойцев леками не было места, иначе кто-нибудь помнил бы об этом. Как видно, эти барщинно-крепостные отношения между леками и ингилойцами почти напоминали наше местное крепостничество, лишь немного уступая ему. Они больше напоминают первоначальный вид крепостничества, где феодальные отношения ещё не сформировались во всей полноте. Оно остановилось на полпути или, лучше сказать, замёрзло. Когда русские вошли в Саингило, оно юридически оформлено не было. У леков никакого историко-письменного документа не имелось и никогда не было, иначе поземельная комиссия представила бы его. Такой вид барщинно-крепостного насилия существовал между леками и ингилойцами. Ингилоец стонал и вопил под этим ярмом. Мог ли ингилоец каким-либо образом избавиться от этого несчастья, или, лучше сказать, выкупиться? Мог, и официальное подтверждение этому мы увидим ниже, в прокламации Паскевича. Но ингилоец, как видим, был настолько истощён поборами леков, что даже мечтать об этом не мог. И даже если бы смог, отсюда ничего бы не вышло: лек, в чьих руках была судьба ингилойца, легко обманул бы его и обещания не выполнил. Таких примеров было немало.

Интересно, как распределили леки между собой кешкелевые сёла и кому что где принадлежало. Больше всего кешкелевых сёл имел древнейший новосёл леков — Джари. Ему принадлежало в Саингило 22 села. Вот эти сёла: Алиабади, Мосули, Дзагами, Шотавари, Корагани, Тасмало, Верхиани, Энгияни, Алмало, Бабало, Лелало, Патара и Диди Лаиджи, Чобанколи, Байматли, Курдамири, Кимурлу, Карабардули, Фадари, Индиргало, Капанакчи, Мешлити. Эти сёла разбросаны по всей территории Саингило и составляют почти четверть его жителей. Джиннихскому обществу принадлежало только три села: Марсаани, Лалафаша, Чудулу. Мухахскому обществу — Базари, Энгияни, Калало, Косури. Обществу Тала — Муганло, Фадарло, Капанакчи. Белаканскому обществу целиком не принадлежало ни одно село, ему только рассеянно принадлежали в разных сёлах по одному-два мекомури (двора). Катехскому обществу целого села тоже не принадлежало, и, как и Белакану, ему принадлежали по одному-два мекомури в разных сёлах. Между самими сёлами кешкель тоже был распределён по-разному. Например, Джарец Хаджи Ахмед Дурсун оглы в одном только селе Энгияни имел 8 кешкелей, откуда ему поступало 600 пудов пшеницы. Кроме того, у него же были кешкели в Алиабаде, Чобанколе, Лалапаше и других сёлах. Самыми богатыми во всём Саингило помещиками-кешкельщиками считались Джарец Махмед Вели оглы и молла Цитов, которым поступало несколько тысяч пудов пшеницы. Однако, как и в других местах, здесь тоже большую часть составляли помещики, у которых было всего два-три кешкеля.

Откуда возник и развился кешкель? Об этом существует много соображений, перечислением которых мы утомим читателя. Самым правильным считаем мнение известного русского учёного М. Ковалевского, согласно которому кешкель является результатом завоевания. Он пишет: «Спустившиеся из Дагестана леки, покорив ингилойцев и татар, поделили между собой землю и воду Саингило и, как крепостным, наложили на них названный кешкелем налог». Ингилойцам, чтобы они не выразили недовольство и не подняли шум, сначала леки установили малый налог. Он состоял из малого количества урожая и одного куска полотна. Впоследствии леки, когда окончательно укрепились в Саингило, этот малый налог очень увеличили.

Ко времени присоединения Саингило к России налог уже составлял 3–5 тагаров с дыма, что было весьма чувствительно для тогдашнего крестьянина. Русские уничтожить этот налог не захотели, вероятно, потому, чтобы неспокойным лекам не дать повод для нового восстания, или ещё из-за неясности вопроса: некоторые считали леков помещиками, а поскольку в России существовало крепостное право, их никто не тронул. Со времени утверждения русских положение в Саингило в этом отношении ухудшилось: к той подати, которую ингилоец платил в пользу лека, добавилась другая подать. Эта новая подать была обычным государственным налогом, и таким образом с ингилойца снимали две шкуры: одну платить ингилойцу было трудно, а теперь на него возложили еще и новую. Его положение вдвое ухудшилось. Чтобы показать в каком бедственном положении тогда находились ингилойцы, давайте посмотрим, что говорит генерал Дмитрий Орбелиани, который во время присоединения Саингило к России стоял своим лагерем в селе Алиабади и собственными глазами видел их нужду и жалкую жизнь. Жизнь ингилойцев произвела на него такое тяжёлое впечатление, что возмущённый он пишет Паскевичу: «Бесстыдному, отбросившему всякий страх лекскому разбою и непрерывному нападению способствует то обстоятельство, что они продовольствием вполне обеспечены. В целый ряд таких грузинских сёл, каковы Алиабади, Мосули, Кандахи, Тасмало, Хингиани, Дзагами и Лалапаша, лекам совершенно безвозмездно поступают продукты. Над ними власть джарские леки присвоили насильно. Жители этих сёл — грузины, находятся на своей отцовской земле, живут издревле и царям грузинским принадлежали. Джарские леки обратили их в крепостных и до такой степени притеснили и обездолили, что те находятся в полной темноте, испытывают крайнее рабство и потеряли даже человеческий облик и подобие. От леков им нет предела в грабежах, разбоях, непрерывном тиранстве и всякого рода насилии. Теперь представителей этого бедного, угнетённого народа — старшин — посылаю к вам и ходатайствую: примите их под ваше покровительство и освободите от лекского рабства. Когда это произойдет, у леков не будет возможности укрывать вышедшие из Дагестана толпы, и они будут вынуждены оставить грабежи и разбой в Грузии».

Для большей ясности слов Орбелиани добавим рассказ самих ингилойцев: «Когда приходил к нам помещик-лек, честь надо было оказать не только ему, но и его лошади: когда он входил в наш двор и спускался с коня, под копытами его лошади мы должны были расстелить коврик или палас, и конь должен был стоять на нём. Отсюда увидите, в каком положении мы должны были находиться: что нравилось леку в доме, сразу руку накладывал и уносил с собой». Не знаем, какой результат дало ходатайство Орбелиани, так как ни в делах Археологической комиссии, ни в трудах поземельных комиссий ничего не обнаружено; если бы его ходатайство принесло плод, это бы отметили в актах.

Жизнь и положение ингилойцев постепенно ухудшались. Количество кешкеля постепенно росло. В селе Алиабади кешкелевая подать выросла с 20 чанахов до 5 тагаров, в Чобанколе — с 10 чанахов до 3 тагаров, в Лалапаша — с 3 тагаров до 8 тагаров, и так же в других сёлах. Этот рост дошёл до того, что лек-господин уносил 40 %, а иногда и больше всего урожая. Росту кешкеля больше способствовало то обстоятельство, что русское войско, которое в большом количестве стояло в Саингило, требовало провизии. Привозить её издалека в ту бездорожную пору было трудно, поэтому её предпочитали покупать на месте. Именно поэтому кешкель увеличили, чтобы у леков была возможность продавать провизию русским. Первоначально (до прихода русских) разрешение на увеличение кешкеля давал джамаат, затем же — русские военные части, которые почти всегда были на стороне получателей кешкеля. Но часто никакой санкции не было: всё зависело от самоуправства леков. Это самоуправство сопровождалось многими неприятностями и частыми убийствами. В Тасмало и Энгияни мне сказали: «Когда мы сопротивлялись и лишний кешкель не давали, нас хватали и вверх ногами вешали на дерево. Потом поднимались на крышу, где у нас хранится урожай, всё спускали и уносили». На этой почве прославился некий ингилоец Аджибег, который тут же появлялся там, где господа насильничали, и устраивал им такую драку и шум, что они вынуждены были отступить или довольствоваться прежним налогом. За это Аджибег убил двух леков, и его сослали в Сибирь. Но он своего не оставил и, когда вернулся из Сибири, стал ещё смелее помогать ущемлённым ингилойцам.

От кешкеля избавления не было. Ингилойцы и татары вздыхали от этого налога, плакали и кричали: "Помогите, мы надрываемся!", но помощи им не было. Россия нарочно оставалась глуха к их мольбам, потому что, как сказано выше, не хотела давать повод лекам для нового восстания. Но, несмотря на такую податливость, леки всё-таки устроили большое восстание, которое продолжалось целых шесть месяцев. Вот в чём было дело. В 1830 году, как мы уже знаем, было решено покорить Джаро-Белоканы, затем превратить их в обычную провинцию и ввести туда российскую власть и строй. С этой миссией 17 февраля отправился Паскевич в сторону Джаро-Белокан и вместо переговоров передал местным жителям на рассмотрение готовую прокламацию. Вот что было написано в седьмом пункте этой прокламации относительно ингилойцев: «Провинция Джар по своему нынешнему положению делится на два класса: властвующих владельцев — в особенности леков, которые всегда были с нами в плохих отношениях, — и подчинённых им закавказских грузин, которым из-за различных притеснений пришлось принять магометанство. Наша цель — всячески помочь этому угнетённому народу и с его помощью ослабить силу леков. Мы должны точно установить, в чём заключаются обязанности этого бедного народа перед леками, чтобы насилие больше не повторялось. Отныне эту подать ингилойцы должны вносить сельскому старшине и получать за это соответствующую квитанцию. Если подать не внесена вовремя, никто не имеет права взыскивать её силой — о каждом таком случае необходимо сообщать окружному правителю. Ингилойцам даются следующие права: 1. личная свобода — если кто-то захочет переселиться, он может уйти и забрать движимое имущество, а дом, сад и усадьба остаются во владении сельского общества; 2. ингилойцы имеют право выкупить себя у господских леков путем уплаты десятикратного дохода от поместья, сада и жилого дома; 3. после этого крестьянин становится свободен от своего господина и не несёт перед ним никаких обязательств».

Это было якобы великое благодеяние Паскевича. На самом же деле Паскевич только подтверждал то, что фактически существовало, и теперь это получало только юридическую санкцию. Таким образом, изданная с большой пышностью прокламация Паскевича к ингилойцам даже малой льготы им не давала. Настолько скуп был Паскевич, но, несмотря на такую лояльность к беспокойным лекам, они всё-таки большое восстание устроили, победили и поставили русское войско в затруднительное положение. Тогда командующий войсками Стрекалов обратился к ингилойцам с таким призывом: «Ярмо рабства навечно снимем, кешкель уничтожим, только отряды составьте, против леков борьбу начните». Ингилойцы по опыту знали, что русское войско всегда питало их такими обещаниями, поэтому они только помощь пообещали. Действительно, когда русское войско после шестимесячной борьбы одолело леков, в прокламации, данной 25 декабря 1830 года, об ингилойцах было написано следующее: «Всякому леку, который какую-либо силу-власть над ингилойцами и элисенянами имел, это право отбирается. Это население, то есть ингилойцы и татары, всякую подать, которую лекам платили, казне должны сдать». Теперь ингилойцы должны были сдавать свою подать правительству. Это было единственным отличием старого порядка от нового. Однако вскоре Паскевич отверг и это: в 1838 году кешкель вернули бежавшим лекам, позволив им вернуться в свои дома, восстановить хозяйства и присмотреть за собственными очагами. Так бесславно закончилась эта лицемерная реформа, вызвавшая кратковременную радость среди ингилойцев. После этого леки осмелели и постепенно увеличили кешкель. Тогдашняя Россия в принципе содействовала помещикам. А так как господствующих леков тоже считали своего рода помещиками, в барской России их никто не трогал. Из-за подобной политики положение ингилойцев стало еще хуже. Народ посылал прошение за прошением и ходатайство за ходатайством. Наконец, в 1861 году было объявлено об отмене крепостного права. Ожидалось, что эта реформа дойдет и до Саингило, и веками мучившийся народ наконец-то вздохнет свободно. Но судьба вновь оказалась неблагосклонна к ингилойцам. То, что исчезло по всей России, здесь сохранилось в прежнем виде. Реформа обошла Саингило стороной. В данном случае правительство пошло на хитрость, выдвинув искусственное объяснение: якобы между леками и ингилойцами нет барщинно-крепостных отношений, а ингилойцы являются лишь арендаторами и, следовательно, обязаны платить за аренду. Однако это было очевидной ложью. Право леков на кешкель изымалось, но исключительно у тех, кто участвовал в восстании. Остальным же взамен кешкеля государство обязалось выплачивать пенсию. Пока оформлялись пенсионные дела, ингилойцев снова заставили платить эту подать. Вскоре Паскевич отменил и этот порядок: в 1838 году он вернул право на кешкель бежавшим феодалам, позволив им возвратиться в свои хозяйства к собственным очагам. В таком ключе комиссия работала сорок лет, собрав огромный массив ценных исторических и археологических материалов, имеющих огромное значение и сегодня. Она исследовала начала и концы этого вопроса, но сдвинуть дело с места не смогла — наверное, потому, что так хотели высшие органы. Работе комиссии не суждено было завершиться. Дело так затянулось, что его застала Государственная дума. С трибуны Государственной думы ингилойцы обратились ко всей России и через неё вынесли своё дело на весь российский суд. К депутату Думы Гайдарову ингилойцы обратились с просьбой. Эту просьбу он прочитал на заседании Думы: «До прихода русских на Кавказ жители лекских сёл (Джари, Белакани, Катехи, Тала и других) силой обложили нас данью, которую мы, будучи беспомощными и беззащитными, были вынуждены платить. Российское правительство не освободило нас от этого налога. Во-первых, потому что леков поддерживал свободный на тот момент Дагестан, а во-вторых, потому что наше дело передали на рассмотрение сословно-поземельной комиссии. Эта комиссия настолько затянула процесс, что её работа длится уже сорок лет, а вопрос до сих пор остаётся нерешённым. До занятия Закатальского округа русскими войсками мы постоянно указывали правительству на эту величайшую несправедливость, заключающуюся в том, что одни жители округа, помимо государственных налогов, обложены чрезмерными податями в пользу жителей второй части округа, которые являются такими же крестьянами, как и мы, и никакими преимуществами не пользуются. Таким образом, нам приходится платить двойной налог. Постоянную нужду и бедность испытывают жители следующих сёл: Алиабати, Верхиани, Киндиргали, Дзагани, Тасмало и другие. Население этих сёл, числом свыше 6 000 дымов, платит в пользу лекским сёлам Джари, Мацехи, Тала и другим урожая 6 028 тагаров, стоимость которого в сегодняшних ценах превышает 36 138 рублей. Кроме этого, правительству ведь тоже все расходы и налоги платим. Село Алиабади платит государству 9 000 рублей, лекам же — 9 088 ман. Верхиани государству — 4 340 ман., лекам — 3 618 ман.; Энгияни государству — 1 523 ман., лекам — 924 ман.; Дзагани государству — 2 071 ман., лекам — 1 536 ман. и так далее. Другие сёла тоже обложены. Местами государству больше налога даём, чем лекам, местами же — меньше. Нашему постоянному бедствию и нищете конца нет. Раньше государственный налог составлял четверть лекского, а сейчас же не то что уравнялся — превысил. Наше положение — это положение рабов, оно крайне несоответствующее и несправедливое. Разве правительство не может найти какое-либо средство и раз и навсегда с головы нашей это позорное ярмо убрать? Мы, многострадальные подданные России, по непонятной нам причине сделались не достойнее других подданных России и стали постоянными данниками других крестьян». Публично произнесённая с кафедры Государственной думы жалоба ингилойцев достигла цели: была назначена новая поземельная комиссия. Наконец, в 1915 году было снято это позорное ярмо рабства с Саингило, которую бюрократическая Россия довела почти до октябрьской революции.

1915 წელს გაუქმებული ბატონმობის ნაშთი, ანუ ქეშქელი (V თავი)

ზ. ედილის მონოგრაფიიდან საინგილო / რედაქტორი ა. ომარაშვილი. თბილისი, 1997

 

1915 წლამდე საინგილოში არსებობდა ერთგვარი დამოკიდებულება ინგილოებსა და ლეკებს შორის – „ქეშქელად“ წოდებული, რომლის ძალითაც ინგილოები სრულ ყმობას განიცდიდნენ, ხოლო ლეკები ბატონურ განცხრომაში იყვნენ.

მთელი საინგილოს გლეხობა ორ ბანაკად იყო გაყოფილი: ერთ მხარეს იყვნენ მებატონე გლეხები, მეორე მხარეს –- ყმა გლეხები. პირველნი იყვნენ განსაკუთრებით ლეკები, ხოლო მეორენი – ინგილოები უმთავრესად და აგრეთვე აზერბაიჯანელი თათრები ანუ, მუღალები. მებატონე გლეხები ცხოვრობდნენ უმთავრესად ჭარისა და ბელაქნის რაიონების დიდ სოფლებში: თალაში, ჭარში, ბელაქანში, მუხახში, ჯინიხში, კატეხში. მებატონე გლეხები-მეთქი იმიტომ ვამბობ რომ ლეკები რომელნიც ნამდვილ მებატონეებად ევლინებოდნენ საინგილოს, ბეგის ან ხანის წოდებას არ ატარებდნენ, უბრალო გლეხები იყვნენ და სახელმწიფო და სხვა გადასახადს ისევე იხდიდნენ, როგორც დანარჩენები. ყმა გლეხები კი, რომელნიც „ქეშქელად” მონათლული გადასახადით იყვნენ დაბეგრილნი ლეკების სასარგებლოდ, კაკის, და ზაქათალის რაიონების ინგილოები და თათრები იყვნენ. ქეშქელის გამღები სოფელი კაკის რაიონში ოცი იყო, ხოლო ზაქათალისაში – 24. მთელ საინგილოში 88 სოფელია, აქედან ნახევარს 1915 წლამდე სრული მონობის უღელი ედგა.

რას წარმოადგენდა ეს ბატონ-ყმური დამოკიდებულება და რას იხდიდა ყმა მებატონე ლეკის სასარგებლოდ? მთლად იმ გადასახადებს და ვალდებულებებს, რასაც ყმა ინგილო ბატონ ლეკის სასარგებლოდ იხდიდა, ერქვა ქეშქელი. ქეშქელი კიდევ შემდეგში მდგომარეობდა: ქეშქელის გადამხდელი სოფლები მოვალენი იყვნენ, ერთხელვე გადაწყვეტილი რაოდენობა ქერისა, პურისა, ფეტვისა, ბრინჯისა, აბრეშუმისა ეხადნათ რომელიმე სოფლის ლეკებისათვის. მაგალითად, ინგილოთა სოფელი შოთავარი ყოველ წლივ ჭარელი. ლეკების სასარგებლოდ იხდიდა 45 თაღარ პურს, 9 თაღარ ქერს და სხვა. ეს გადასახადი მიჰქონდათ თავიანთივე ურმებით შოთავრელ ინგილოებს ჭარში და მერე ლეკები ინაწილებდნენ ერთმანეთში. სხვა სოფლებში კიდევ ლეკებმა თვითონ იცოდნენ, ვინ იყო მათი ყმა, ან რამდენი ქეშქელი ერგებოდათ და თითონვე იჭერდნენ მასთან საქმეს. მაგალითად, ყორაღნელი საკნელაშვილი, ინგილო, მოვალე იყო გადაეხადა ჯინიხელი ლეკის შაბან მამედ ოღლისათვის სამი თაღარი პური და ერთი თაღარი ქერი ან ბრინჯი. 

ეს გადასახადი უფრო მძიმე იყო და სასტიკი ვიდრე ქართლ-კახეთში არსებული ღალა. ქეშქელის სისასტიკე იმაში მდგომარეობდა, რომ მოსავლიანობას და მოუსავლიანობას მისთვის არავითარი მნიშვნელობა არა ჰქონდა. ინგილოს რომ მოსავალიც არმოსვლოდა, ბატონ ლეკისათვის მაინც სისრულით უნღა მიერწყო ჭირნახული, უნდა ეყიდნა სადმე, გინდა შორეულ ადგილებში, და თავისივე ურმით მიეტანა ლეკისთვის თუ სასყიდლად ვერ იშოვნიდა ჭირნახულს, სამ-ოთხ არჩეულ კაცს უნდა შეეფასებინა ქეშქელის ღირებულება იმ წლის ჭირნახულის მაზანდის მიხედვით და ფულად გადაეხადნა ინგილოს ქეშქელის ღირებულება.

გარდა ამ ხორბლეულის გადასახადისა თითო ქეშქელზე უნდა მიეცათ შინ ნაქსოვი ბამბის ფერადი ტილო (შეღებილი). ზოგან ამ ტილოს ერთ ცალს აძლევდნენ მებატონე ლეკს, ზოგან სამსა და მეტსაც. სოფ. ჯინიხში სამ ცალს აძლევდნენ, ალიაბათსა და თასმალოში – ხუთს. შემდეგში, როცა რუსები შევიდნენ საინგილოში, ბამბის ტილოს გადახდევინება მოსპეს ლეკებმა და მის მაგიერ აბრეშუმს ახდევინებდნენ, ალბათ, იმიტომ, რომ რუსები გადასახადს ნატურით (აბრეშუმით) სთხოვდნენ მებატონე ლეკებს.

გარდა ამ ვალდებულებისა, ყმა ინგილოები სხვა წვრილ ვალდებულებასც უსრულებდნენ ლეკებს. ყმა გლეხებს თავიანთი ურმით უნდა მიეზიდნათ ლეკებისათვის საკმარისი შეშა ფიჩხი და ხე–ტყის მასალა, თუ ლეკი სახლის ან სხვა შენობის დადგმას დააპირებდა, ზაფხულობით კი ბატონი ლეკი მთელი ოჯახობით და ბარგით გადაეყვანათ თავიანთი ურმებით სადღმე აგარაკში და უკანვე ჩაეყვანათ შემოდგომაზე.

თუ მებატონე ლეკი ქალს ითხოვდა, ან შვილს დააქორწინებდა, ქეშქელის მძლეველი ინგილო მოვალე იყო ბატონისთვის მიერთმია კარგად გასუქებული ცხვარი და თან მიეყოლებინა სხვა რამ საჩუქარიც, თუ, პირიქით, ინგილო ქორწინდებოდა, ან ათხოვებდა ვისმეს, მაშინაც ლეკისათვის უნდა მიერთმია უფრო ძვირფასი რამ ძღვენი, ეს ძღვენი უნდა ყოფილიყო ცხენი, მსხვილფეხა საქონელი, ხოლო თუ ამას არ მოისურვებდა ინგილო, 30 მანეთი ფულად.

გარდა ამისა, თუ დასჭირდებოდა ლეკს, სამუშაოზედაც მოიხმარებდა ინგილოს ხვნაში, თესვაში, მკაში, საზოგადოდ, ლეკი ნაკლებად მისდევდა ხვნა-თესვას და ამ მხრივ ინგილოს ხშირად არ აწუხებდა.

აი მთელი ის ვალდებულება, რასაც ინგილო იხდიდა ბატონი ლეკის სასარგებლოდ. განსხვავებას ჩვენებური ბატონყმობისაგან ის თვალსაჩინო გარემოება შეადგენდა, რომ მიწა, თვით მამული, რომლის მოსავლისაგანაც ლეკს ქეშქელი მიჰქონდა, მას არ ეკუთვნოდა და მისი გაყიდვა არ შეეძლო. თუ რომელიმე ყმა გლეხი სრულიად ამოწყდებოდა, არავინ დარჩებოდა ოჯახში, ამოწყვეტილი ოჯახის მამულს სოფლის ჯამაათი ეპატრონებოდა და ვისაც მოეპრიანებოდა, იმას გადასცემდა დასამუშავებლად, მხოლოდ იმ პირობით, რომ ამოწყვეტილი ოჯახის მაგივრად იმას უნდა ეკისრა ქეშქელის გადახდა.

მართალია, ლეკს მამულის გაყიდვა არ შეეძლო,. არც მისი სხვაზე გადაცემა, რადგან იგი მის საკუთრებას არ შეადგენდა, მაგრამ თვით ქეშქელის, ე. ი. ვალდებულების გაყიდვა კი შეეძლო. ქეშქელი ხომ გადასახადი იყო, რომელსაც ინგილო ლეკის სასარგებლოდ იხდიდა და აი ამ გადასახაღის ანუ შემოსავლის გაყიდვას ახერხებდა იგი. 1830--1870 წლებში ამ ყიდვა-გაყიდვას ქეშქელისას დიდი ადგილი ჰქონდა. ხელისუფლებამ 1870 წელს სრულიად აკრძალა ქეშქელით ვაჭრობა.

როგორც ცნობილია, რუსეთში და საქართველოშიც ყმების ყიდვა-გაყიდვას ფართო აღგილი ჰქონდა. საინგილოში ასეთ ყიდვა-გაყიდვას არა ჰქონია ადგილი და არც შეიძლებოდა, რომ ჰქონოდა. ინგილოები ლეკების მარჩენლები იყვნენ რადგან მათ მოსდიოდათ ყოველივე ჭირნახული და სხვა სურსათი, და განა ასეთს გაიმეტებდა გასაყიდად ლეკი? თვითონ ლეკები ნაკლებად მისდევდნენ ხვნა–თესვას, იმავე დროს კი დაღესტნიდან გადმოსულ ურდოებს და ხშირად მთელ ჯარებს შენახვა უნდოდა. ტყუილად კი არ ამბობს გენ. ორბელიანი პასკევიჩისადმი მიწერილ ერთ თავის წერილში: – ჩამოვართვათ ლეკებს ინგილოები, რომელთაგანაც მუქთად მოსდით სურსათ-სანოვაგე, და იმათ საშუალება აღარ ექნებათ შეინახონ დაღესტნიდან გაღმოსული ყაჩაღთა ურდოები და თავს გაანებებენ ხალხის რბევასო.

რუსების საინგილოში შესვლის შემდეგ მხოლოდ ორი შემთხვევა ყოფილა ასეთი გაყიდვისა. ისიც გაუყიდიათ არა ინგილოები, არამედ მუღალები –– თათრები.

თვით ინგილოებიც ამბობდნენ, რომ ლეკთაგან ინგილოების გაყიდვას ადგილი არ ჰქონია, თორემ ასეთი ამბავი ეხსომებოდა ვისმესო.

როგორც ხედავთ, ეს დამოკიდებულება ლეკებსა და ინგილოებს შორის თითქმის იგივე ბატონყმური იყო, ცოტას რამის გამოკლებით. ის უფრო პირვანდელ სახეს მოგვაგონებს ბატონყმობისას, სადაც ჯერ ფეოდალური დამოკიდებულება სისრულით არ იყო ჩამოყალიბებული. ის ნახევარ გზაზე იყო შეჩერებული ანუ, უკეთ ვთქვათ, გაყინული. როცა რუსები შევიდნენ საინგილოში, ის არც იურიდიულად იყო გაფორმებული. ლეკებს არავითარი ისტორიულ-წერილობითი საბუთი არ მოეპოვებოდათ და არც ჰქონიათ ოდესმე, თორემ ეჭვი არ არის, საადგილმამულო კომისიას წარუდგენდნენ.

ასეთი ბატონყმური დამოკიდებულება არსებობდა ლეკებსა და ინგილოებს შორის. ეს იყო ნამდვილი ძალმომრეობის აქტი. ინგილო ამ უღელქვეშ გმინავდა და კვნესოდა. შეეძლო თუ არა ინგილოს ამ უბედურებისაგან რამენაირად თავი დაეღწია, ანუ, უკეთ რომ ვთქვათ, გამოესყიდნა? შეეძლო, და ამის ოფიციალურ დასტურსაც ქვემოთ დავინახავთ, პასკევიჩის პროკლამაციაში. მაგრამ ინგილო, როგორც ვიცით, ისე გაძვალტყავებული იყო ლეკთა გადასახადებისაგან, რომ ამაზე ოცნებაც კი არ შეელო და, გინდაც შესძლებოდა, აქედან არაფერი გამოვიდოდა: ლეკი, რომლის ხელშიაც იყო ინგილოს ბედ-იღბალი, ადვილად უმტყუნებდა და დანაპირებს არ შეასრულებდა. ამისთანა მაგალითი არაიშვიათი იყო.

საინტერესოა, როგორ ჰქონდათ განაწილებული ლეკებს ერთმანეთში საქეშქელე სოფლები და სად ვის რა ეკუთვნოდა. ყველაზე მეტი საქეშქელე სოფელი ლეკთა უძველეს ახალშენს ჭარსა ჰყავდა. მას ეკუთვნოდა საინგილოში 22 სოფელი. აი ეს სოფლები: ალიაბათი, მოსული, ძაგამი, შოთავარი, ყორაღანი, თასმალო, ვერხიანი, ენგიანი, ალმალო, ბაბალო, ლელალო, პატარა და დიდი ლაიჯი, ჩობანკოლი, ბაიმათლო, ქურდამირი, ყიმურლუ, ყარაბარდული, ფადარი, ;ინდირგალო, კაპანაკჩი, მეშლით. ეს სოფლები გაფანტულნი არიან საინგილოს მთელ ტერიტორიაზე და მის მცხოვრებთა თითქმის მეოთხედს შეადგენენ.

ჯინიხის თემს ეკუთვნოდა მხოლოდ სამი სოფელი: მარსაანი, ლალაფაშა, ჩუდულუ.

მუხახის თემს –– ბაზარი, ენგიანი, ყალალო, ქოსური.

თალისას თემს –– მუღანლო, ფადარლო, კაპანაჩი.

ბელაქანის თემს მთლიანი სოფელი არც ერთი არ ეკუთვნოდა, იმას მხოლოდ გაბნეულად ეკუთვნოდა სხვადასხვა სოფელში თითო-ოროლა მეკომური.

კატეხის თემსაც არა ჰქონდა მთლიანი სოფელი და, როგორც ბელაქანს, მასაც სხვადასხვა სოფელში ეკუთვნოდა თითო–ოროლა მეკომური.

თვით სოფლებს შორისაც სხვადასხვანაირად იყო ქეშქელი განაწილებული. მაგალითად, ჭარელ ჰაჯი ახმედ დურსუნ -ოღლის მარტო ერთ სოფელ ჰენგიანში 8 ქეშქელი ჰქონდა, რომლისგანაც 600 ფუთი ხორბალი შემოსდიოდა. გარდა ამისა, მასვე ჰქონდა ქეშქელი ალიაბათში, ჩობანკოლში, ლალაფაშაში და სხვაგან. მთელ საინგილოში მდიდარ მებატონე-მექეშქელედ ითვლებოდა ჭარელი მაჰმედ ველი-ოღლი და მოლა ციტოვი, რომელთაც რამდენიმე ათასი ფუთი ხორბა-ლი შემოსდიოდათ., მაგრამ, როგორც სხვაგან აქაც მებატონეები სჭარბობდნენ, ისეთები, რომელთაც სულ ორიოდე ქეშქელი გააჩნდათ.

საიდან წარმოიშვა და განვითარდა ქეშქელი? ამის შესახებ მრავალი მოსაზრება არსებობს, მაგრამ ყველას ჩამოთვლით მკითხველს მოვაწყენთ.

ყველაზე სწორად მიგვაჩნია ცნობილი რუსი მეცნიერის მ. კოვალევსკის აზრი, რომლის მიხედვით ქეშქელი დაპყრობის შედეგია; ის წერს: „დაღესტნიდან ჩასულმა ლეკებმა, დაიპყრეს რა ინგილოები და თათრები, გაიყვეს ერთმანეთში საინგილოს მიწა-წყალი და როგორც ყმებს, ისე დაუწყეს მათ ქეშქელად წოდებული გადასახადის დადება".

ინგილოებს რომ უკმაყოფილება არ გამოეცხადებინათ და აურზაური არ აეტეხათ, თავდაპირველად ლეკებმა სულ მცირეოდენი გადასახადი შემოიღეს; ეს გადასახადი მცირეოდენი ჭირნახულისაგან და თითო ნაჭერი ნარმისაგან შედგებოდა.

შემდეგში ლეკებმა, როცა საბოლოოდ განმტკიცდნენ საინგილოში, ეს მცირე გადასახადი ძალზე გაადიდეს. საინგილოს რუსეთთან შეერთების დროს ის კომლზე უკვე 3-5 თაღარს უდრიდა, რაც მეტად საგრძნობი იყო მაშინდელი გლეხისათვის.

რუსებმა ამ გადასახადის მოსპობა არ მოისურვეს, ალბათ, იმიტომ, რომ მოუსვენარი ლეკებისათვის საბაბი არ მიეცათ ახალი აჯანყების მოწყობისათვის, ან კიდევ საკითხის გაურკვევლობის გამო: ზოგნი ლეკებს მემამულეებად თვლიდნენ და, როგორც ასეთებს, ბატონყმურ რუსეთში ხელი არავინ ახლო.

რუსეთის დამკვიდრების შემდეგ საინგილოში ამ მხრივ მდგომარეობა უფრო გაუარესდა, – იმ გადასახადს, რომელსაც ინგილო ლეკის სასარგებლოდ იხდიდა, სხვა გადასახადიც მიემატა. ეს ახალი გადასა ხადი ჩვეულებრივი სახელმწიფო გადასახადი იყო და ამნაირად ინგილოს ორი ტყავი სძვრებოდა, ინგილოს ერთის გადახდაც ეძნელებოდა, იმის მოხსნას თხოულობდა და ახლა ახალი გადასახადი დააკისრეს. მისი მდგომარეობა ერთი-ორად უფრო გაუარესდა.

თუ რა გაჭირვებულ მდგომარეობაში იყო მაშინ ინგილო, ამის საილუსტრაციოდ ავალაპარაკოთ გენ. დიმიტრი ორბელიანი, რომელიც რუსეთთან საინგილოს შეერთებისას ბანაკად იღგა სოფ. ალიაბათში და თავისი თვალით ჰხედავდა იმათ სიდუხყირესა და ბედშავ ცხოვრებას, მასზე ისეთი მძიმე შთაბეჯდილება მოუხდენია ინგილოთა ცხო–ვრებას, რომ აღშფოთებული სწერს პასკევიჩს, მაშინდელ მთავარმართებელს:

„უსირცხვილო, თავზეხელაღებული ლეკების თარეშს და დაუსრულებელ თავდასხმას ხელს უწყობს ის გარემოება, რომ ისინი სურსათ-სანოვაგით სრულიად უზრუნველყოფილნი არიან. მთელი რიგი ისეთი სოფლებისაგან, როგორიც არის ალიაბათი, მოსული, კანდახი, თასმალო, ჰენგიანი, ძაგამი და ლალაფაშა, სრულიად უსასყიდლოდ მისდით ლეკებს სანოვაგე. მათზე ძალაუფლება ჭარელ ლეკებს ძალმომრეობით მიუთვისებიათ. ამ სოფლების მცხოვრებნი ქართველები არიან, თავიანთ მამაპაპეულ მიწა-წყალზე ცხოვრობენ დღა ძველადგანვე ქართველ მეფეებს ეკუთვნოდნენ. ჭარელ ლეკებს ისინი ყმებად გაუხდიათ და იმ ზომამდე შეუვიწროებიათ და დაუბეჩავებიათ, რომ სრულ სიბნელეში იმყოფებიან, უკიდურეს მონობას განიცდიან და ადამიანის სახე და მსგავსებაც კი დაუკარგავთ. ლეკებისაგან მათ ძარცვა-გლეჯას, დაუსრულებელ მტარვალობასა და ყოველგვარ ძალმომრეობას საზღვარი არა აქვს. ეხლა იმ ბეჩავ, დამონებულ ხალხის წარმომადგენლებს –– მამასახლისებს ვგზავნი თქვენთან, ვშუამდგომლობ, მიიღოთ ისინი თქვენი მფარველობის ქვეშ და გაანთავისუფლოთ ლეკთა მონობისაგან, როცა ეს მოხდება, მაშინ ლეკებს საშუალება მოაკლდებათ შეინახონ დაღესტნიდან გადმოსული ბრბოები და იძულებული იქნებიან საქართველოს ძარცვა–გლეჯას თავი დაანებონ“.

ორბელიანის ნათქვამის უფრო ნათელსაყოფად დავუმატებთ თვით ინგილოთა ნაამბობს „მობრძანდებოდა თუ არა ჩვენთან მებატონე ლეკი, პატივი უნდა გვეცა არა მარტო მისთვის, არამედ მისი ცხენისთვისაც, შემოვიდოდა თუ არა ჩვენს ეზოში და ჩამოხტებოღა ცხენიდან, მისი ცხენის ქვეშ ჯეჯიმი ან ფარდაგი უნდა გაგვეშალა და ზედ უნდა მდგარიყო ცხენით. აქედან დაინახავთ, რა მდგომარეობაშიც უნდა ვყოფილიყავით, ჩვენი რაც კი მოეწონებოდა ლეკს სახლ–კარში, მაშინვე ხელს დაადებდა და თან წაიღებდა“.

არ ვიცით, რა შედეგი მოიტანა ორბელიანის შუამდგომლობამ, რადგან არც არქეოლოგიური კომისიის საქმეებში და არც საადგილმამულო კომისიების შრომებში არაფერი არა ჩანს, მის შუამდგომლობას რომ ნაყოფი გამოეღო, ეს აღნიშნული იქნებოდა აქტებში.

ინგილოთა ცხოვრება დღა მდგომარეობა თანდათან უარესდებოდა. ქეშქელის რაოდენობა თანდათან იზრდებოდა. სოფ. ალიაბათში საქეშქელე გდასახადი 20 ჩანახიდან 5 თაღარამდის გაიზარდა, ჩობანკოლში 10 ჩანახიდან 3 თაღარამდის, ლალაფაშაში 3 თაღარიდან 8 თაღარამდის და ასე სხვა სოფლებშიც. ამ ზრდამ იქამდის მიაღწია, რომ მთელი მოსავლის 40 % და ზოგჯერ მეტიც მებატონე ლეკს მიჰქონდა. ქეშქელის ზრდას უფრო იმ გარემოებამ შეუწყო ხელი, რომ რუსის მხედრობა, რომელიც დიდი რაოდენობით იდგა საინგილოში, საჭიროებდა სურსათს და შორიდან მის მოტანას იმ უგზოობის დროს, რასაკვირველია, ადგილობრივ ყიდვა სჯობდა. აი ამიტომაცკ გაადიდეს ქეშქელის რაოდენობა, რომ საშუალება ჰქონოდათ რუსებისთვის მიეყიდნათ სურსათი.

თავდაპირველად (რუსების შემოსვლამდის) ქეშქელის გადიდების ნებართვას ჯამაათი იძლეოდა, შემდეგ კი რუსების სამხედრო ნაწილები, რომელნიც თითქმის ყოველთვის მოქეშქელეთა მხარეზე იყვნენ. მაგრამ ხშირად არავითარი სანქცია არ იყო საჭირო: ეს ლეკთა თვითნებობაზე იყო დამოკიდებული. ამ თვითნებობას ბევრი უსიამოვნება და ხშირად კაცის კვლაც მოსდევდა. თასმალოსა და ენგიანში მითხრეს, როცა გავუძალდებოდით და არ ვაძლევდით ზედმეტ ქეშქელს, მაში დაგვიჭერდნენ და თავდაყირა ჩამოგვკიდებდნენ ხეზე, მერე აყარზე (სახურავზე) აიჭრებოდნენ, სადაც ჭირნახული გვაქვს ხოლმე შენახული, სულ მთლად ჩამოიტანდნენ და წაიღებდნენო, ამ ნიადაგზე ბრძოლაში განთქმული იყო ვინმე ინგილო აჯიბეგი. რომელიც წამსვე იქ გაჩნდებოდა, სადაც ბატონები ძალმომრეობდნენ და ისეთ ჩხუბსა და აურზაურს აუტეხდა მათ, რომ ისინი იძულებულნი იყვნენ გასცლოდნენ, ან კიდევ ძველის გადასახადით დაკმაყოფილებულიყვნენ. აჯიბეგს ამ ნიადაგზე ორი ლეკი შემოაკვდა, გააციმბირეს, მაგრამ მან თავისი მაინც არ დაიშალა და როცა ციმბირიდან დაბრუნდა, უფრო გამხნევებული შეუდგა დაჩაგრულ ინგილოთა შველას.

ქეშქელს არაფერი ეშველა. ინგილო და თათარი ამ გადასახადისაგან კვნესოდა, თვალცრემლიანი შესტიროდა ყველას, გვიშველეთ, წელში გავწყდითო, მაგრამ მათი მშველელი არავინ იყო. რუსეთი განგებ ყურს იყრუებდა, რადგან, როგორც ზემოთა ვთქვით, არ უნდოდა რამე საბაბი მიეცა ლეკებისათვის ახალი აჯანყების მოსაწყობად. მაგრამ, მიუხედავად ასეთი ლოლიაობისა, ლეკებმა მაინც მოაწყეს დიდი აჯანყება, რომელიც მთელი ექვსი თვე გაგრძელდა.

აი საქმე რაში იყო. 1830 წელს, როგორც უკვე ვიცით, გადაწყდა ჭარ–ბელაქნის ოკუპაცია, შემდეგ მისი ჩვეულებრივ პროვინციად გადაქცევა და შიგ რუსეთის ხელისუფლებისა და წყობილების შედანა. ამ მისიით გაემართა პასკევიჩი 17 თებერვალს ჭარ-ბელაქნისაკენ და მოლაპარაკების მაგიერ მზამზარეული პროკლამაცია გადასცა ლეკებს თემთა ყრილობაზე განსახილველად. აი ამ პროკლამაციის მეშვიდე მუ–ხლში რა ეწერა ინგილოების შესახებ: „ჭარის პროვინცია, დღევანდელი თავისი მდგომარეობის მიხედვით, განიყოფება ორ კლასად, გაბატონებულ მფლობელებად, რომელნიც განსაკუთრებით ლეკები არიან და რომელნიც ჩვენთან ყოველთვის ცუდ განწყობილებაში იყვნენ, და მათგან დამონებულ ქართველებად, რომელთათვისაც სხვადასხვა შევიწროებით მაჰმადიანობა მიუღებინებიათ. ჩვენი მიზანია –– ამ დაბეჩავებულ ხალხს ყოველ მხრივ ხელი შევუწყოთ და მათის დახმარებით შევასუსტოთ ჩვენთან ცუდ განწყობილებაში მყოფი ლეკთა ძალაუფლება. ჩვენ ცნობაში უნდა მოვიყვანოთ, თუ რაში გამოიხატება ამ ბეჩავი ხალხის ვალდებულება ლეკებისადმი, რათა ადგილი აღარ ჰქოსდეს მათგან ძალმომრეობას, ეს გადასახადი ამიერიდან ინგილოებს უნდა შეჰქონდეთ სოფლის უფროსთან და ამაში სათანადო ქვითარი უნდა მიიღონ, თუ გადასახადი დროზე არ იქნება შეტანილი, არავის უფლება არა აქვს ძალით გადაახდევინოს, ყოველ ასეთს შემთხვევაში უნდა ეცნობოს ოლქის მმართველს.

ინგილოებს შემდეგი უფლებები ეძლევათ: 1) პირადი თავისუფლება, –– თუ მოინდომა ვინმემ გადასახლება, შეუძლიან წავიდეს და თან წაიღოს მთელი თავისი მოძრავი ქონება, ხოლო სახლი, ბაღი, ადგილ-მამული რჩება სოფლის მფლობელობაში; 2) ინგილოებს უფლება აქვთ გამოისყიდონ თავიანთი თავი მებატონე ლეკებისაგან, მამულის, ბაღის და სახლ-კარის ათკეცი შემოსავლის გადახდით; 3) ამის შემდეგ თავისუფალი იქნება თავისი მებატონისაგან და არავითარ ვალდებულებაში არ იქნება მათთან“.

ეს იყო ვითომ დიდი წყალობა პასკევიჩისა. სინამდვილეში კი ჰასკევიჩი მარტო იმას ადასტურებდა, რაც ფაქტიურად არსებობდა და ახლა მას მხოლოდ იურიდიული სანქცია ეძლეოდა. ამგვარად დიდი რიხით გამოცემული პროკლამაცია, მცირე შეღავათსაც არ აძლევდა ინგილოებს. ასე იძუნწა პასკევიჩმა, მაგრამ, მიუხედავად ასეთი ლოიალობისა გაბატონებული ლეკებისადმი, მაისის დასაწყისში მათ მაინც დიდი აჯანყება მოუწყვეს, სძლიეს და შეჭირვებულ მდგომარეობაში ჩააგდეს რუსის ჯარი. მაშინ ჯარის სარდალმა სტრეკალოვმა ასეთი მოწოდებით მიმართა ინგილოებს: ,,მონობის უღელს სამუდამოდ მოგაშორებთ, ქეშქელს მოვსპობთ, ოღონდ რაზმები შეადგინეთ, ლეკების წინააღმდეგ ბრძოლა დაიწყეთ“.

ინგილოებმა გამოცდილებით იცოდნენ, რომ რუსეთის მხედრობა ყოველთვის ასეთი აღთქმებით კვებავდა მათ, ამიტომ ისინიც მხოლოდ დაჰპირდნენ დახმარებას, მართლაც, როცა რუსეთის მხედრობამ ექვსი თვის ბრძოლის შემდეგ აჯობა ლეკებს, 1830 წლის 25 დეკემბერს გამოცემულ პროკლამაციაში აი რა ეწერა ინგილოების შესახებ: „ყველა ლეკს, რომელსაც რაიმე ძალაუფლება ჰქონდა ინგილოებზე და ენისე–ლზე, ერთმევა ეს უფლება. ამ მოსახლეობამ, ე. ი. ინგილოებმა და თათრებმა ყოველივე გადასახადი რომელსაც ლეკების სასარგებლოდ იხდიდნენ, ხაზინას უნდა ჩააბარონ“.

ინგილოს ახლა თავისი გადასახადი მთავრობისათვის უნდა ჩაებარებინა. ეს იყო მთელი განსხვავება ძველსა და ახალში. იქნება მათთვის უფრო უკეთესი იყო საქმის ასეთი ცვლილება, რადგან მთავრობა იმდენ ძალმომრეობას არ გამოიჩენდა, რასაც მებატონე ლეკები იჩენდნენ. მაგრამ, საუბედუროდ, ეს გადაგდებული ნამცეციც უდღეური გამოდგა. ქეშქელის უფლება ლეკებს ერთმეოდათ, მაგრამ ერთმეოდათ მხოლოდ იმათ, ვინც მონაწილეობას იღებდა აჯანყებაში, დანარჩენთათვის კი ქეშქელის მაგივრად პენსია უნდა მიეცა მთავრობას. ვიდრე პენსიის საქმე მოგვარდებოდა, ქეშქელი ისევ უნდა ეხაღათ ინგილოებს. ჩქარა ესეც უარჰყო პასკევიჩმა და 1838 წელს ქეშქელი გაქცეულებსაც დაუბრუნდა და ნება მისცა თავიანთ სახლ-კარს დაბრუნებოდნენ და საკუთარი კერისათვის მიეხედნათ.

ასე სამარცხვინო გათავდა ეს თვალთმაქცური ვითომ რეფორმა, რომელმაც ხანმოკლე სიხარული გამოიწვია ინგილოებში.

ამის შემდეგ უფრო გათამამდნენ და ქეშქელს თანდათან უმატეს. მაშინდელი რუსეთი ხომ საერთოდ ხელს უწყობდა მემამულეებს და რადგან მებატონე ლეკებიც ერთგვარ მემამულეებად ჰყავდათ წარმოდგენილი, ხმას ვინ გასცემდა მათ. ინგილოთა მდგომარეობა ამგვარი პოლიტიკის წყალობით უფრო და უფრო გაუარესდა. ხალხი მაინც ფარ-ხმალს არა ჰყრიდა, თხოვნას თხოვნაზე ჰგზავნიდა და შუამდგომლობას შუამდგომლობაზე.

ბოლოს, 1861 წელს, გამოცხადდა ბატონყმობის გადავარდნა. მოსალოდნელი იყო, რომ ეს რეფორმა საინგილოშიც განხორციელდებოდა და საუკუნოებით შეწუხებული ხალხი თავისუფლად ამოისუნთქავდა. მაგრამ ბედმა ახლაც უმუხთლა ინგილოებს. ის, რაც მთელ რუსეთში მოისპო, აქ ძველ პირობებში დარჩა. რეფორმამ გვერდი აუხვია საინგილოს.

მთავრობამ აქ რაღაც ხრიკებს მიმართა და ასეთი ახსნა-განმარტება გამოიგონა: ლეკებსა და ინგილოებს შორის ბატონყმური დამოკიდებულება არ არის, ინგილოები მხოლოდ იჯარადრები არიან და, როგორც ასეთებმა, რასაკვირველია, უნდა იხადონ იჯარაო. მაგრამ ეს ხომ აშკარა სიცრუე იყო და მეტი არაფერი. მექეშქელე ლეკებმა ხშირად არც კი იცოდნენ, სად იყო მათი მიწა-წყალი, რომლის ქეშქელსაც უხდიდნენ, და გინდაც რომ სცოდნოდათ, იმ მამულზე არავითარი უფლება არ ჰქონდათ, ვერც გადასცემდნენ ვისმეს და ვერ გაყიდდნენ. მაშ, რანაირი იჯარადარი იყო ინგილო? არავითარი, ეს იყო შიში მოუსვენარი ლეკების აჯანყების წინაშე. იმ ხანებში იმამი შამილი ჯერ კიდევ ჭექდა დაღესტანში და ერთი პატარა ნაპერწკალი იყო საკმაო, რომ ხელახლა წამოეყო თავი ჭარ–ბელაქანს და მთელ აჯანყებად გადაქცეულიყო. ამიტომ მთავრობამ არც აცივა, არც აცხელა და, რომ ინგილოებს შფოთვა და მღელვარება არ დაეწყოთ, მათ მოსატყუებლად რაღაც კომისიები შეჰქმნა, რომელთაც საადგილმამულო და საუწყებო კომისიები უწოდეს. ამ კომისიებს უნდა გამოერკვიათ და გადაეწყვიტათ ინგილოთა და ლეკთა ურთიერთდამოკიდებულების საკითხი; ეს იყო და ეს. ამის მეტი არაფერი გამოიმეტა მაშინდელმა მთავრობამ ამ რეფორმიდან საინგილოსთვის.

მთელი ორმოცი წელიწადი იმუშავა ამ კომისიამ, მრავალი ძვირფასი საისტორიო და საარქეოლოგიო მასალა დააგროვა, რომელსაც დიდი მნიშვნელობა აქვს. იკვლიეს ამ საკითხის ასავალ–დასავალი, მაგრამ საქმე ვერ დასძრეს ადგილიდან, ალბათ, იმიტომ, რომ ასე სურდათ ზემდგომ ორგანოებს. კომისიების მუშაობას გათავება და დასასრული არ, ეღირსა. საქმე ისე გაჭიანურდა, რომ სახელმწიფო სათათბირომაც კი მოუსწრო. სწორედ ამ სახელმწიფო სათათბიროს მიმართეს ახლა ინგლიოებმა და მისი საშუალებით მთელი რუსეთის სამსჯავროზე გამოიტანეს თავიანთი ამბავი. სათათბიროს დეპუტატს, გაიდაროვს, თხოვნით მიმართეს ინგილოებმა. ეს თხოვნა მან სათათბიროს კრებაზე წაიკითხა:

„რუსების შემოსვლამდის კავკასიაში, ზაქათლის ოლქის ლეკთა სოფლებმა: ჭარმა, ბელაქანმა, კატეხმა, თალამ და სხვათ ძალმომრეობით დაგვაკისრეს ხარკი, რომელსაც ჩვენ, მაშინ უღონონი და უპატრონონი, იძულებულნი ვიყავით დავმორჩილებოდით. რუსეთის მთავრობამ არ გაგვანთავისუფლა ლეკთა ამ ხარკისაგან, იმიტომ, რომ ლეკებს ჯერ კიდევ მხარს უმაგრებდა თავისუფალი დაღესტანი, შემდეგ კიდევ იმიტომ, რომ ეს ჩვენი საქმე გადაეცა განსახილველად საადგილმამულო კომისიას, ამ კომისიამ კიდევ ისე გააჭიანურა ეს საქმე, რომ, აგერ, ორმოცი წელია ეს კომისია მუშაობს, მაგრამ საკითხი დღესაც გადაუწყვეტელია. რუსეთის მხედრებისაგან ზაქათლის ოლქის დაპყრობამდე დღემუდამ ვუთითებდით მთავრობას ამ უმწვერვალეს უსა-მართლობაზე, რომლის ძალითაც ერთნი მცხოვრებნი ოლქისა, სახელმწიფო ხარჯებს გარდა, დაბეგრილი არიან უზომო გადასახადებით: ოლქის მეორე ნაწილის სასარგებლოდ, რომელნიც ისეთივე გლეხები არიან, როგორც ჩვენ, და არავითარი უპირატესობით არ სარგებლობენ, ამრიგად, ჩვენ ორმაგი გადასახადი გვხვდება. დიდს გაჭირვება სიღარიბეს განვიცდით შემდეგი სოფლების მცხოვრებნი: ალიაბათისა, ვერხიანისა, კინდირგალისა, ზაგანისა; თასმალოსა და სხვათა. ამ სოფლების მოსახლეობა, რიცხვით 6.000 კომლზე მეტი  ვიხდით ლეკთა სოფლების ჭარისა, მაწეხისა, თალისა და სხვათა სასარგებლოდ 6.028 თაღარ ჭირნახულს, რომლის ღირებულებაც დღევანდელ ფასებში 36.138 მანეთს აღემატება. გარდა ამისა, მთავრობასაც ხომ ყოველ ხარჯსა და ხარკს ვუხდით. სოფ. ალიაბათი, იხდის სახელმწიფო ხარჯებს 9,000 მანეთს, ლეკებისას კი 9,088, მან. ვერხიანი სახელმწიფოს 4,340 მან. ლეკებისა 3,618 მან. ენგიანი სახელმწიფოს 1,523 მან. ლეკებისას 924 მან. ძაგანი სახელმწიფოს 2,071 მან. ლეკებისას 1,536 მან. ასე  და ამგვარად არიან დაბეგრილნი სხვა სოფლებიც, ზოგან მთავრობას მეტ გადასახადს აძლევენ ლეკების გადასახადთან შედარებით, ზოგან კი ნაკლებს. ჩვენს მუდმივ გაჭირვებას და სიდუხჭირეს დასასრული არა აქვს. წინათ სახელმწიფო გადასახადი ლეკების გადასახადის მეოთხედს შეადგენდა ახლა კი არა თუ გაუთანასწორდა გადააჭარბა კიდეც. ჩვენი მდგომარეობა მონების მდგომარეობაა, უაღრესად შეუსაბამო და უსამართლო. ნუთუ მთავრობას არ შეუძლიან გამონახოს რაიმე საშუალება და ერთხელ და სამუდამოდ მოგვაშოროს თავიდან ეს სამარცხვინო უღელი? ჩვენ, მრავალტანჯული ქვეშევრდომნი რუსეთისა, ჩვენთვის გაუგებარის მიზეზით გავმხდარვართ რუსეთის სხვა ქვეშევრდომებზე უღირსნი და მუდმივი მოხარკე ვართ დღემდე ისეთივე გლეხებისა, როგორნიც ჩვენთითონა ვართ“.

სახელმწიფო სათათბიროს კათედრიდან საჯაროდ წარმოთქმულმა ინგილოთა საჩივარმა ბოლოს მიზანს მიაღწია. ახალი საადგილმამულო კომისია იქნა დანიშნული; როგორც იქნა, ყინული გადნა და 1915 წელს მოეხსნა, საინგილოს მონობის ეს უღელი, რომელიც ბიუროკრატიულმა რუსეთმა თითქმის ოქტომბრის რევოლუციის კარამდე მიიტანა.

e-max.it: your social media marketing partner